Заказ обратного звонка

В настоящее время наш рабочий день закончен. Оставьте свой телефон и мы перезвоним в удобное для вас время!

Заказ обратного звонка

Ваша заявка принята. Ожидайте звонка.

Публикации, материалы экзистенциальных конференций

ОПЫТ ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ УМИРАНИЯ

Радойкович Н.А.

Интерес к внутренней жизни обыденного человека в ситуации умирания кажется естественным. Любое психологическое исследование этого периода жизни, так или иначе, затрагивает структуры бытия человека в мире, описывая его в терминах разных методологий.

Исследователь сначала преодолевает свой собственный ужас конечности, обнаруживая свою включенность, после отвечает на вопросы совести об этичности исследования, ведь никто никогда его не зовет, он приходит сам, выуживает куски бытия, которые ему по душе и делает далеко идущие выводы. Потом, наступает время оформления результатов. Но каких результатов? Кому их представить? Кому они нужны? Умирающего нет, семья как-то справляется с горем, для них исследователь уже сделал, что мог. Лично самому исследователю эти результаты также особо не нужны, гораздо важнее был проделанный путь.

В этом есть определенные двойные стандарты, во-первых, неожиданно внутренняя жизнь умирающего становится для нас ценнее внутренней жизни обычного, нормального человека, которого к умирающим еще не относят. Во-вторых, исследователь сам оказывается со своей «бедой» один на один: в дружеской компании не обсудишь - коллеги этого интереса не поймут. Ведь это так бесконечно далеко, далеко от модной тематики, ориентированной на успешность, развитие, наращивание всего, экспансию всюду. Ситуация, почти повторяющая отчужденность самого умирающего, в случае если никого так и не заинтересует его внутренняя жизнь.

Человек представляется нам вплетенным в расширяющиеся круги отношений: семейных, общественных, культурных. Мы не стали рассматривать эти отношения как влияния, своего рода независимые переменные, но включили переживания окружающих людей в феноменологический анализ наравне с переживаниями самого умирающего, основываясь на представлении о со-бытийности, диалогичности бытия. Такой подход позволяет определить место умирания и умирающего не только «для себя», но и шире: «для другого», «для общества», «для истории». Соответственно интерпретировать полученные данные можно также, обращаясь к разновеликим контекстам бытия каждого в этой ситуации.

Анализ случая.

Пациент – женщина 74 лет, с диагнозом рак прямой кишки на 4-ой стадии. Проживает в двухкомнатной квартире с мужем (у него синдром Альцгеймера, короткие периоды ясного сознания сменяются периодами полной беспомощности и беспамятства), дочерью и внучкой. Врач – частнопрактикующий семейный терапевт, наблюдает за всеми членами семьи около 8 лет. В сложившейся ситуации она приходит к больной сама, не берет за прием денег, скорее проведать, узнать, как себя чувствует больная, нежели чем прописать лечение, приносит сладости к чаю. Всего состоялось 3 встречи в течение последних 9 месяцев жизни женщины. Из эмпирических данных были собраны стенограммы бесед и описания наблюдений. Стенограммы обработаны по методу А. Джорджи.

Выделены следующие феномены:

Пациентка:

  • переживание ценности мужа, истинного родства;
  • разделение боли, страдания с близким;
  • встреча с экзистенциальными данностями смертности, одиночества, вины и ответственности.

Дочь:

  • инфантильная беспомощность, ограниченность возможностей;
  • отчуждение от матери и остальных членов семьи;
  • замыкание в кругу собственного страха, злости и беспомощности;
  • ненормативность ситуации, отсутствие правил поведения;
  • идентификация с умирающим;
  • поиск смысла «вне себя», за границами наличной ситуации;
  • непринятие ситуации, закрытость.

Врач:

  • совместные муки – муки, глядя на умирающего;
  • ограниченность своих профессиональных возможностей;
  • отождествление с родственником умирающего – актуализация опыта сопровождения умирания близкого;
  • признание своего влияния на состояние пациента;
  • сопричастность – согласие находиться рядом до конца;
  • сочувствие, принятие и понимание чувств родственника.

Врач как родственник:

  • ограниченность возможностей;
  • одиночество, изоляция.

Трансформация опыта умирания близкого:

  • обида на неподдержавшего мужа;
  • «взросление», «я больше не дочь», «мы дети, пока наши родители живы»;
  • переживание родства с живущими членами семьи «Свою энергию и любовь направляю на живых»;
  • ценность собственного опыта в работе;
  • очерчивание своих возможностей и полномочий;
  • жизнь в умирании. Жизнь для живущих (о работе);
  • преодоление чувства вины, принятие ответственности разделить страдания;
  • импульс лечить, переживание безусловной ценности человеческой жизни;
  • жизнь на границе: граница физического существования – граница человеческого взаимодействия.

Эти феномены можно сгруппировать по смыслу:

Очеловечевание (человекосовершение). Подходя к границе, постигаем сущность (С.С.Хоружий [1]):

  • Я больше, чем мое тело.
  • Я и ты одной крови.

¨     «Напряженное» взаимодействие внутри семьи – переживание любви, ценности друг друга.

¨     Человеческое и докторское в отношения врача, пациента и семьи.

  • Я и божественное. Я и человеческий род.

Инициация

  •  «Мы дети до тех пор, пока наши родители живы». Детей ограждают от смерти. Если тебе ее показывают, значит, ты становишься взрослым? Я взрослый в своей свободе быть, отвечать, наблюдать.

 

Пять действий, меняющих все: принятие ответственности, доверие, приобретение психологической дистанции, прощение и раскаяние.

Принятие ответственности

Говоря об умирании нелепо пытаться как-то формализовать отношения, зафиксировать контрактом количество встреч и результат, обязанности сторон,  как это делается в обычных условиях. Иногда даже не приходится ожидать, что больной обратиться за помощью, а тем более сам придет за ней, ведь часто больные не могут ходить, а некоторые и говорить. Парадокс существующего положения дел состоит в том, что в момент, когда помощь наиболее нужна и больному, и окружающим его людям, они нередко оказываются отрезанными от нее по тем или иным причинам. В таком случае, что дает право вмешиваться и помогать тому, кто не просит о ней? Первый шаг, с которого начинается какая-либо помощь в ситуации умирания - это принятие ответственности. Священник, по словам метрополита А. Сурожского [2], принимает ответственность за паству вверенного ему прихода перед Богом. А перед кем и за что принимает ответственность семейный доктор?

Принятие такой ответственности помогающим - это внутренний акт, движимый скорее тенденцией самосоответствия, стремлением реализовать свою подлинную идентичность – врача, помогающего больному, вне зависимости от тяжести собственных чувств, переживаний, соображений комфорта и состояния доверившего свое здоровье пациента. Собственный опыт преодоления потери, ухода за тяжелобольным человеком, опыт смерти пациента неизбежно будет актуализироваться. Врачу необходима смелость вновь встретиться с ним, осмыслить его, проникнуть в его глубину и, в конце концов, использовать его во благо нуждающемуся в помощи в данный момент. В акте принятия ответственности спрятан глубокий смысл осознания своего влияния на ситуацию, подлинного участия в ней. Не принявший на себя такую ответственность врач выпишет рецепт на снижающие боль лекарства, он будет осознавать свое участие исключительно как инструмент снижения боли. Врач, вступивший в такую ответственность, более не является собственно врачом, но является помощником, спутником на этом нелегком пути. Приходит понимание не случайности, закономерности происходящего, врач начинает видеть для себя определенную миссию в этих отношениях, с этим конкретным больным. Формализованные социальные отношения преодолеваются и превращаются в  подлинно человеческие, диалогичные, в которых двое встречаются полностью, со «всем своим» опытом, характером, миропониманием, знанием, участием, беспомощностью и силой.

Доверие

Противоположно направленное, но также необходимое внутреннее действие – обретение доверия, доверия к бытию, к естественному потоку жизни, к пациенту, к родственнику, к Богу. Когда сложно каким-то образом повлиять на ход событий в мире материальном, физическом, пространственно-временном, причинно-следственном, человек перенаправляет внутреннее усилие на постижение сверхчувственной реальности, как она есть, на понимание, познание, осмысление, созерцание, а не на преобразование. Доверие выражает собой готовность к любому исходу и смирение.

Как можно довериться бытию? Через трансценденцию себя. Через преодоление собственного эго, осознание вплетенности себя в космический поток жизни, через понимание родства со своим родом, своей страной, искусством, верой.

Приобретение психологической дистанции

Особенность положения, в котором оказывается всякий психически здоровый человек, сталкиваясь лицом к лицу с проблемой смерти и умирания, состоит в том, что невозможно быть отстраненным, невозможно не включатся, не задумываться о собственных потерях, о собственном опыте, о собственном страхе перед смертью, слабостью, старостью. Будет наивно полагать, чтопереживает умирание один человек, окружающие люди также могут быть охвачены совершенно такими же интенсивными чувствами. Любое чувство приобретает  призвук глобальности, огромности: смертная обида, злость, вина, уныние, страх. Каждое из них покрывает и окутывает Я человека, ставя человеку задачу не слиться с ним, выделить в себе нечто, отличное от этой чрезмерной эмоции. Через определенное время человеку удается выработать адекватную психологическую дистанцию (по К.Обуховскому [3]) к происходящему, отделиться и от сильных эмоций, и от неподходящих социальных требований, его внутренняя психологическая жизнь становится не  только проживаемой, но и наблюдаемой им самим же. В какой-то мере приобретение психологической дистанции можно назвать «хорошей» деперсонализацией, не выключающей человека из бытия, а углубляющей его понимание жизни, взаимодействия с другими людьми и с собой, своими эмоциями, привычками, характером, суждениями, убеждениями. Этот опыт наблюдения за собой как бы со стороны может оказаться вообще первым в жизни, а значит и радикально поменять модус бытия, сделать его более осознанным, ответственным, а потому чрезвычайно важным для последующей жизни человека остающегося. В этот момент каждый человек, а не только психолог или философ, встает перед вопросом «Кто же есть человек? Кто же есть я? Зачем я?» и вынужден отвечать на него со всей серьезностью.

Прощение – лекарство от обиды

Смысл прощения состоит не в том, чтобы забыть обиду, а в том, чтобы наоборот ее не забывать. Простить значит признать прошлое во всей его полноте, не отрицать его и не ретушировать, и при этом согласиться на совместное будущее. Невозможно простить, неважного человека, потому что  на него невозможно обидеться. Простить близкого, отпустить застаревшую боль и открыться новому с доверием, терпением и принятием. В момент прощения прошлое, настоящее и будущее сливаются воедино, собирая в себя всю полноту человеческой любви. Прощение, как позволение другому быть, побеждает смерть. Отношения, отравленные обидой, сродни досрочной смерти еще живого: хотя он жив, для меня он не будет таким же, как раньше, не будет той теплоты, той интенсивности взаимодействия. В акте прощения человек перестает быть нечестным судьей, выбирающим наказание провинившемуся, контролирующим начальником, подчиненный которого выбился из установленного порядка. Прощение – мост к пониманию любви.

Раскаяние – лекарство от вины

Прощая, невозможно не раскаяться. Раскаиваясь, невозможно не простить. Раскаяние – это прощение себя, принятие своего прошлого, своих ошибок. Это согласие идти дальше «со всем этим», помня о нем. Человек перестает видеть в Другом карающего судью. Истинное прощение невозможно без раскаяния за обиду, за отчуждение.

Пять описанных действий являют собой пять перестраивающих интенций, углубляющих бытие, делающих его более аутентичным. Очевидна разнонаправленность, или вернее, разномерность этих интенций с одной стороны и взаимопроникновение с другой. Говоря о доверии и ответственности, мы имеем в виду  модус бытия в мире вообще, человека как часть сущего. В прощении и раскаянии нам видятся интенции понимания человеческого благого взаимодействия, ведущего к осуществлению подлинной диалогичности,  а психологическая дистанция – углубляющее взаимодействие человека с собой. В то же время, для прощения, к примеру, необходимы и психологическая дистанция, и ответственность, и доверие. Эти пять действий оказались в нашем случае вполне универсальными, свойственными бытию каждого участника ситуации, показываясь то одной, то другой своей стороной. Они облегчали и успокаивали жизнь этих людей. В каждом из этих действий и в их сумме происходит синхронизация времен.

Анализ феномена умирания в художественной литературе и кинематографе

Второй этап исследования проходил на основе феноменологического постижения умирания в художественных текстах писателей последней четверти ХХ века. В качестве материалов были использованы тексты Х. Кортасара[4], М. Кундеры[5], К. Воннегута[6], М. Павича[7], Х.Л. Борхеса [8], Г.Г. Маркеса [9], художественные фильмы И. Бергмана «Шепоты и крики» и А.А. Тарковского «Жертвоприношение». Произведения постмодернизма были задействованы не случайно. По нашему мнению, проблема умирания сейчас звучит иначе, чем в какое-либо другое время. Сегодня умирание происходит в период, когда духовные и традиционные ориентиры потеряны, и заботой об умирающем порой нередко занимаются посторонние ему люди в больницах и хосписах, попавшие туда, возможно, не по доброй воли, а от безысходности, и склонности к «дешевой» власти над слабым. Мы будем классифицировать явления в соответствии с транстемпоральным подходом О.В. Лукьянова[10] для того, чтобы, породив аналогии в жизни, наметить путь помощи (а именно одухотворение низшего порядка высшим).

Феномены:

  1. Измененное состояние сознания. Экзистенциальное (трансформирующее) переживание на фоне физического и психического утомления. Тема искаженности, измененности сознания есть практически в любом произведении постмодернизма. В этом контексте мы учитывали состояния лихорадки, утомления, стресса, сна, в которых оказываются как умирающие, так и их окружение («Лукас – его больницы» Х. Кортасара, «Юг» Х.Л. Борхеса). Человек попадает в какой-то иной мир, его восприятие изменяется, привычные вещи и действия становятся причудливыми. В этом «причудливо-психотическом» мире, состояния измененного сознания едва ли не биологически открывают пути к трансформации восприятия действительности, нередко за ними и благодаря им следует какое-то экзистенциальное переживание (в упомянутых рассказах одиночество и свобода), понимание, в корне меняющее жизненный мир героя.
  2. Взаимные репрезентации. Суть феномена можно пояснить на примере романа М. Павича («Пейзаж, нарисованный чаем: роман для любителей кроссвордов»). В герое одновременно как будто звучат множество голосов (его матери, отца, деда, майора Косты Свилара, его женщин, Иосипа Броз Тито), множество культур, так же как и его влияние оказывается непредсказуемо (например, тяжелые пороки от химического оружия, произведенного его фирмой, в поколении внуков солдат). Человек не принадлежит себе, не есть он, он становится отпечатком того, что когда-то существовало или еще будет существовать. Аналогичную идею находим у М. Кундеры, говорящем о том, как жесты (смыслы, образы) пользуются людьми для осуществления себя. Изолированная личность не существует, она безвольное отражение других явлений и сущностей, белый лист, на котором жизнь рисует свой пейзаж.
  3. У каждого своя смерть. В какой-то степени с умирания одного героя начинается какое-то свое собственное «умирание» и другого героя. По мере того, как полный перспектив и надежд, только начинающий превращаться в мужчину, мальчик-подросток стремительно взрослеет, становятся «стариками», исчезают из повествования, «убиваются» его родители (Х. Кортасар «Сеньорита Кора»). Больше они не будут его родителями, они умерли как его родители вместе с ним. Последует ли за этим какое-то иное «рождение» - открытый вопрос. Также относим к Хроносу.
  4. «Трудности милосердия».  Заслуживает внимания и феномен спектакля, разыгрываемого вокруг умирающего. Х. Кортасар («Здоровье больных») описывает два параллельных процесса умирания: матери и тети Клелии. Однако они существенно различаются: взаимодействие героев с матерью строится на утаивании правды о гибели сына, фальсификации чувств, отвлечении от реальности с целью не допустить ухудшения ее здоровья (и преждевременной смерти) на «нервной почве». Тетя Клелия тоже активно играет в эту игру. Когда и она тяжело заболевает и скоропостижно умирает, без особых переживаний, страдания, просто и естественно, напряжение в системе нарастает, скрывать правду становится все сложнее, обманы разыгрываются все изощренней и вместе с тем абсурдней, но герои не хотят (или не могут) бросить свой спектакль. Больная мать живет в комнате, время в которой отмеряется микстурами и таблетками, уже не интересуется ни сфальсифицированными новостями, ни придуманными телефонными разговорами и письмами умершего сына. Герои так заигрались, что, кажется, забыли сами, как жить по-настоящему. Реальная смерть матери становится для них фикцией. Жизнь, в которой нет места смерти, становится иллюзорной, искусственной, деланной.
  5. Умирания меня в мире и мира во мне. Локальный апокалипсис. Постмодернизм щедр на описание разных картин апокалипсиса, всемирной катастрофы, всеобщей смерти, разрухи, духовной деградации и т.п. Проследуем за героем К. Воннегута «Балаган или конец одиночеству». Потеряв, будучи подростком, свою «вторую половину», свою сестру-близнеца, герой проживает обыкновенную посредственную «жизнь Билли Брауна», хотя и становится президентом, воспользовавшись плодами совместного творчества. Весь мир тем временем разрушается, всюду свирепствуют болезни, войны, «гениальная» идея борьбы с одиночеством (создание искусственно расширенных семей), придуманная героем и его сестрой, воплощенная в жизнь им одним, терпит крах. В этих декорациях умирает главный герой, президент умершей страны, замурованный собственной коллекцией подсвечников в самом высоком здании на планете, отчужденный от остального мира. Относим к Танатосу.
  6. Вневременная смерть. Еще один интересный феномен проявляется на страницах романов и рассказов: главный герой может умереть на 2-ой странице и продолжать «жить и наблюдать» («Лилиана плачет» Х. Кортасара, «Юг» Х.Л. Борхеса) или наоборот герой вообще не умирает («Пейзаж, написанный чаем: роман для любителей кроссфордов» М. Павича). Время смерти как таковое не фиксируется, не означается. Время смерти иллюзорно, сверхъестественно: может физически жить, но не сбываться, не очеловечиваться, может физически умереть, но продолжать быть. Относим также к Танатосу.

Измененные состояния сознания сами по себе не несут никакой смысловой нагрузки. Человек, специфически культурно подготовленный, в большей мере будет переживать то, что определяется его культурой, например, божью благодать. Не имеющий культурно-опосредованного опыта, чрезмерно напуганный и самим их фактом возникновения современный человек склонен испытывать расстройства настроения, видеть пугающие образы [11]. Однако, в каждом конкретном случае переживания галлюцинации, сна, бредовой идеи следует, на наш взгляд, попытаться понять смысл этого явления, его значение для человека как переживания. Явления такого порядка отнесем к темпоральности Хаоса. Вопрос о том, стоит ли подобное хаотическое состояние купировать, космизировать остается открытым. Главное нам видится в том, чтобы самому не испугаться его, доверять и доверяться настолько, чтобы возможно было разделить этот момент.

Спайность психики. В ситуациях тяжелой болезни, внезапной госпитализации психическое участников ситуации как бы спаивается. В рассказе «Сеньорита Кора» Х. Кортасар ведет повествование, не означая источника мыслей, мысли как бы бродят из головы в голову, и мы догадываемся о том, кому они принадлежат, по их содержанию. По мере нарастания напряжения мы можем проследить в этом одном общем потоке сознания, как развитие индивидуальной жизни героев, так и развитие какого-то специфического процесса становления понимания себя-с-другим. Этот феномен напоминает нам о состоянии стресса, в который внезапно попадает семья тяжелобольного, о том, как в один момент все начинает вращаться вокруг него и его болезни, пробуждая в окружающих их собственные страхи, тревогу, бросая вызов умению окружающих отвечать на запросы жизни. Это состояние общего заряженного эмоционального поля может  быть достаточно длительным, может даже сохраняться долгое время после кончины больного, как сохраняется некоторая общая тайна у людей, вместе переживших страшную катастрофу. Преодолеть его и обрести способность действовать помогает приобретение психологической дистанции. Потерю себя, попадание под влияние общей атмосферы, незримого закона отнесем к темпоральности Космоса.

Применительно к отношениям внутри семьи с умирающим человеком это можно, например, проиллюстрировать сценой, в которой отец Аньес вырезает и уничтожает все свои фотографии. Для одной дочери это оскорбление чувств и памяти матери, для другой способ отца уйти как ему хочется, не оставляя такого следа, собственно с бытием отца вряд ли связаны эти чувства. Для Аньес отец будет жить не в фотографиях, а в стихотворении Гете и воспоминаниях о прогулках, в его последней воле. Можно объяснить эти явления, например, психоаналитическими терминами переноса, проекций, интроекций, проективных идентификаций и идентификаций. Если сильно идентифицироваться с умирающим, можно не давать ему умирать, потому что это будет означать и смерть субъекта тоже. Феномены, похожие на этот отнесем к темпоральности Хроноса.

Интересный пример общения и обращения с «обреченным» представляет нам и Г.Г. Маркес в романе «История одной смерти, о которой все знали заранее». Мы всегда включаемся посредине истории, нам необходимо постараться понять связи происходящего в прошлом, настоящем и будущем, уловить специфические роли, понять, в какой момент и кем, было принято роковое решение,  что последовало за ним, как развивалось общение, в нашем случае, это может быть весть о диагнозе или плохой врачебный прогноз. В том или ином случае, всегда обнаруживается некто, кто делает из простого горожанина, молодого и полного сил, обреченного, которому остались считанные дни или месяцы. Мотивы этого действия нам не очень важны, поскольку мы появляемся, когда все уже решено. Нередко нам приходится судить обо всем с высоты прошедшего времени, пытаться восстановить точную картину постфактум, потому что в момент, когда можно что-то изменить, мы оказались глухи, слепы или равнодушны: мысли наши были заняты приездом кардинала, петухами, подготовкой к свадьбе или попросту каждодневной суетой. Эти феномены можно равнозначно отнести и к Кайросу,  передавая неплодотворное блуждание в мире суждений, предубеждений, традиции, так и к Эросу, сместив акцент на проявлении «человечности» в отношениях, любви, заботы, готовности быть.

Представленный ряд достаточно очевидных идей об умирании, схваченных или конституированных писателями-постмодернистами, наводит на мысль о том, что приблизительно такой же процесс происходит, как в голове героя, читателя, так и в голове умирающего и окружающих. Сущность умирания всякий раз конструируется сознанием как своего рода текст, допускающий различные слои интерпретации и, опираясь на которую, человек обнаруживает и реализует смыслы. Каков принцип работы с интерпретацией? Она может быть поверхностна, может быть многослойна, может ориентироваться на причинно-следственные связи, на композицию (предзаданность), на анализ характеров, на концепты (например, смерти или одиночества), на порождение смысла, на взаимодействия, феномены появления, творчества, и, наконец, на постижения всего в целостности, в едином моменте [10]. Так или иначе, помогающая, плодотворная  интерпретация требует диалога с Другим (по М.М. Бахтину [12]).

Для иллюстрации еще одного феномена времени умирания обратимся к фильмам И. Бергмана «Шепоты и крики» и А.А. Тарковского «Жертвоприношение».

В фильме И. Бергмана мы видим историю трех сестер, одна из которых при смерти. Мы видим страдания неслучившейся любви, ужаса, одиночества. Умирающую наделяют ответственностью страдать и ответить перед богом за живущих. Этот «подарок» она с покорностью принимает. Ее миссия в том, чтобы вытащить остающихся из замкнутого круга бессмысленности, однообразия, поверхностности и, даже умерев, она продолжает осуществлять ее. На мгновение это удается, но все забывается, возвращаясь в привычное русло. 

«Жертвоприношение» - последний фильм больного раком режиссера. Для нас это важно, это его последнее слово, его завет. Декорации почти как у И. Бергмана: пустынная местность, уединенный дом на берегу моря. Здесь на краю земли одну обычную семью  захватывает новость о скором конце, конце всего. Перед нами разворачивается драма, герои пытаются справиться с неотвратимым ужасом: спать, пить, сокращать оставшееся время, чтобы не ждать, не мучиться. Главный герой обращается к нам как к богу в своей пьяной обреченной молитве, на которую способен лишь человек, вдруг осознавший свою вину, вдруг осознавший преступление и свою ответственность. И бог дает ему последний шанс. Цена велика – это самый дорогой подарок, настоящая жертва, но и смысл не меньший – время жизни любимых.

Драма человека, перед лицом смерти осознавшего себя «жертводарителем» («не «жертвой», чтобы не создавать виктимных ассоциаций и не «жертвоприносителем») в том, что он в мгновение оказывается единственным знающим полную правду. Он приносит свою жертву, чтобы создавать любимым время, чтобы «продлевать» им жизнь, однако они зачастую не понимают ни самой жертвы как факта, ни цены. Природа жертводарителя исключает всякое насилие, проповеди, воззвания к совести. Смиренно приняв то, что его «смерть» ничего не изменит в глубине и на поверхности, он все равно идет на это, потому что совесть не оставляет ему выбора. Жертва приносится без обмана, это мгновение подлинной честности, без торга, без скидок. Ведь плата за возможный обман – шанс спастись для любимых. В жертву можно принести только самого себя: тело, время, труд, честь, любовь, свое самое дорогое. Этот феномен также относим к танатосу.

Интересны также образы служанок в фильмах, молчаливых, слегка ненормальных. Тихое естественное течение их жизней не встречает порогов ужаса умирания. Возможно, авторы намекают на путь служения в качестве единственно возможного, наивного, но верного.

Слово об умирании.

На этом можно было бы остановиться, сказав, вот это умирание, оно такое-то, в нем присутствует то-то, хорошо если будет так-то, а если не будет, то надо сделать, чтобы было. Однако, называние явлений ничего не добавляет читателю по сути. Означивание принято в научном мире. Мы, пристально вглядываясь в действительность, в конце концов, обнаруживаем некое явление, связь, которым необходимо сопоставить понятие, имя, обозначение (или в обратную сторону: от категории до ее обнаружения в самом деле). То, что мы назовем, перечислим, опишем, ничего не даст. Мы создадим мертвое тело, переставшее в этот момент соответствовать даже нашим собственным озарениям. Более того, называнием мы взываем к жизни (обнаруживаем в сознании) противоположности наших понятий, подобно тому, как «рыба» в символическом смысле одновременно «говорит» о молчании и способности говорить. Мы сами «убиваем» то, о чем пишем, о чем говорим, нейтрализуем его, отказываемся от него [13]. Нам нужно другое, нам нужно, чтобы текст вел по пути создания, осознания, открывал двери прощению, а не сообщал о том, что оно существует, подчеркивая, что его нет. Было бы здорово придумать алгоритм прощения и, выполняя его каждую пятницу, спокойно жить и так же спокойно умирать, но это невозможно. К описанным феноменам пробуждения осознания (обретение психологической дистанции, принятие ответственности, доверие, прощение, раскаяние и жертва) больше подходит словосочетание «снизошла благодать». В этом состоит их мистическое свойство, в парадоксальном слиянии объекта и субъекта. Прощение, раскаяние, готовность к принесению в жертву – это то, что снисходит с одной стороны и то, что делает человек сам осознанно по «собственной воле», с другой. Возможно ли научить прощать, приобретать дистанцию, приносить жертву? Возможно ли помогать это делать? Или же в какой-то мере человек «изначально» уже должен быть таким – умеющим прощать и раскаиваться? Помогать другому делать это? Это звучит абсурдно. Нет, мы способны лишь до каких-то пределов обнаруживать это в себе, чтобы знать, опознавать, чувствовать происходящее.

Кроме того, не может не бросаться в глаза то, что, проделав долгий и трудный путь, мы неожиданно приходим к простым до банальности вещам, которые в христианской культуре присутствуют буквально всюду. Мы в конечном итоге констатируем то, о чем говорят святые отцы. Повторяемся. Мы докопались до проверенной временем истины? На этом можно успокоиться? Да, если вера есть. Она необходима и достаточна для жизни и помощи.

Или же дело в том, что вся наша логика, все познание находится внутри христианизированного смыслового поля. Грубо говоря, внутри логики нашего языка, нашей культурной эволюции. Мы веками задаемся одними и теми же вопросами, и одни и те же находим на них ответы. Но если представить на секунду, что в языке (и сознании) нет ни завтра, ни вчера, ни я, ни Он (творец), ни Ты, ни сколько, то есть нет ни времени, ни личности, ни количества, проблема умирания исчезнет сама собой, а наше рассуждение станет совсем уж математичным: возьмем в качестве аксиом ряд положений (например, о языке) и обнаружим, что в пространстве,  заданном таким образом, становится неизбежным ряд вопросов и способы их решения, или точнее «решания», возникающие каждый раз заново.

ЛИТЕРАТУРА

  1. Жертва Деррида Ж. Диссеминация. – Екатеринбург: У-Фактория, 2007. – 608 с.
  2. Хоружий С.С. Человек – сущее трояко размыкающее себя. [Электронный ресурс]:– Режим доступа:http://www.synergia-isa.ru/lib/lib.htm#H, свободный.
  3. Сурожский А. Жизнь. Болезнь. Смерть. [Электронный ресурс]
  4. Обуховский К. Галактика потребностей. Психология влечений человка. – СПб.: Речь, 2003. – 296 с.
  5. Кортасар Х. Все огни – огонь: рассказы. – М.: АСТ МОСКВА, 2009, -217с.
  6. Кундера М. Бессмертие. – СПб.: Азбука-классика, 2002. - 380 с.
  7. Воннегут К. Бойня номер пять, или Крестовый поход детей. Балаган, или конец одиночеству. – М.: АСТ МОСКВА, 2008. – 317 с.
  8. Павич М. Пейзаж, нарисованный чаем: Роман для любителей кроссвордов. – СПб.: Азбука – классика, 2007.-416 с.
  9. Борхес Х.Л. Юг. [Электронный ресурс]:– Режим доступа: http://lib.ru/BORHES/r_jug.txt, свободный.
  10. Маркес Г.Г. История одной смерти, о которой все знали заранее. – СПб.: Звезда, 2003. – 334 с.
  11. Лукьянов О.В. Готовность быть: Введение а транстемпоральную психологию. М.: Смысл, 2009. -231 с.
  12. Гордеева О.В. Измененные состояния сознания и культура: Хрестоматия. – СПб.: Питер, 2009. – 336 с.
  13. Братченко С.Л. Концепция личности: М. Бахтин и психология. // М.М. Бахтин и философская культура ХХ века. Проблемы бахтинологии. Вып.1. Ч.1. СПб., 1991. - С.66-75 - [Электронный ресурс]:– Режим доступа:http://hpsy.ru/public/x2885.htm, свободный.
 
knopka up