Заказ обратного звонка

В настоящее время наш рабочий день закончен. Оставьте свой телефон и мы перезвоним в удобное для вас время!

Заказ обратного звонка

Ваша заявка принята. Ожидайте звонка.

Публикации, материалы экзистенциальных конференций

СУБЪЕКТИВНОЕ БЛАГОПОЛУЧИЕ И СЧАСТЬЕ: ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ ВОПРОСОВ ПОЗИТИВНОЙ ПСИХОЛОГИИ

М.В. Солодушкина

В конце 20 века в мире научной психологии появилось новое направление, которое обозначило себя как позитивная психология. Его целью стало исследование оптимального функционирования человека. В противовес «обычной психологии», сосредоточенной в большей степени на отклонениях и дефектах, позитивная психология направила свое внимание на позитивные аспекты человеческой жизни, такие, как счастье, благополучие, процветание, на «выявление и усиление тех факторов, которые позволяют отдельным людям и сообществам благоденствовать» [1].

Положения позитивных психологов достаточно быстро заставили о себе говорить. Часть научного сообщества восприняла их с воодушевлением, другая часть высказала обоснованные претензии. Одним из недостатков позитивной психологии была названа слабая методологическая проработанность. Действительно, достижения философии по тематике счастья и благополучия новым направлением были, в основном, проигнорированы (за исключением некоторых идей Аристотеля, использованных, к сожалению, не вполне корректно). Позитивная психология унаследовала некоторые положения гуманистической психологии, однако процесс их интеграции был осуществлен столь же непоследовательно. Всё это не могло не сказаться на качестве работ – они полны противоречий и неточностей.

Стоит, правда, заметить, что многие авторы позитивной психологии (в том числе и основатель направления – М. Селигман) впоследствии признали некоторые ошибки и даже постарались их исправить. Однако и в этом движении можно наблюдать некоторую поспешность и безосновательность.

В настоящей работе я хотела бы поразмышлять об основаниях позитивной психологии, которые тоже в данный момент показывают тенденцию к изменению.

В своей книге «AuthenticHappiness», изданной в 2002-м году (в России она выходила как «Новая позитивная психология»), М. Селигман говорил о том, что центром тяжести, главной целью, которой оправдывается существование позитивной психологии, является счастье (happiness), удовлетворенность жизнью (lifesatisfaction) [2]. Счастье рассматривалось как центральная человеческая потребность, и главной целью позитивной психологии в первой версии было удовлетворить эту потребность. Для этого Селигман разложил счастье на «осуществимые условия»: позитивные эмоции,вовлеченность (состояние потока) и смысл жизни. Таким образом, счастье оказалось неким конструктом, и, несмотря на то, что в его «состав» вошли смысл жизни и вовлеченность, именно счастье как переживание максимальной удовлетворенности жизнью было провозглашено главной человеческой потребностью.

Этот постулат расходился с идеями гуманистических психологов, не говоря уже об экзистенциальных. Вспомним только Виктора Франкла, который говорил, что «человек заботится не о том, счастлив он или несчастен, а о том, есть ли у него основания быть счастливым или несчастливым» [3]. «Если есть причина для счастья, счастье вытекает из нее автоматически и спонтанно. И поэтому незачем стремиться к счастью, незачем о нем беспокоиться, если у вас есть основания для него. Более того, стремиться к нему нельзя. В той мере, в какой человек делает счастье предметом своих устремлений, он неизбежно делает его объектом своего внимания. Но тем самым он теряет из виду причины для счастья, и счастье ускользает» [3].

Таким образом, провозгласив счастье как главную потребность человека, психология точно таким же образом же потеряла сущность счастья, а вместе с ней и сущность человека. Как и стоило ожидать, последовало множество возражений со стороны психологов самых разных направлений. В итоге, почти десятилетие спустя, основатель позитивной психологии изменяет свое мнение. Он излагает его в недавно изданной книге «Flourish: AVisionaryNewUnderstandingofHappinessandWell-being» (русского перевода этой книги пока нет).

Автор предпринимает попытку более взвешенной позиции. Он пишет, что увеличение счастья и удовлетворенность жизнью – это не то, чего на самом деле хочет человек, и это не то, к чему нам стоит стремиться [4]. «Установлено, что семьи с детьми имеют в среднем более низкий уровень счастья и удовлетворения жизнью, чем бездетные. Если бы эволюция могла положиться на стремление человека к максимизации счастья, человеческий род давно бы вымер. Ясно, что люди или повсеместно введены в заблуждение о том, сколько им дети принесут жизненного удовлетворения, или же мы основываемся на чем-то еще, когда решаемся на рождение ребенка. Точно так же, в том случае, если бы личное счастье было нашей единственной целью, мы бы отправили наших стареющих родителей в плавание на льдинах, чтобы дать им умереть. Таким образом, теория «монистического» счастья не только находится в противоречии с фактами, но является также и плохим нравственным ориентиром» [5].

Новым центром позитивной психологии стало такое понятие, как well-being, – на русский язык оно переводится как благополучие (я совсем не уверена в том, что американское well-being означает то же, что и русское благополучие, поэтому стоит оговориться, что американское well-being ставится в оппозицию удовлетворенности жизнью). По Селигману, well-beingскладывается из пяти составляющих (три из которых были составляющими конструкта счастья). Это позитивные эмоции,вовлеченность (состояние потока)позитивные отношения с окружающимисмысл жизни и достижения.

Итак, необходимый шаг сделан, счастью как центру было отказано в пользу чего-то иного –  кажется, более важного. Однако некоторые моменты в этом шаге все-таки вызывают сомнения.

Во-первых, похоже на то, что, переместив центр к благополучию, Селигман допускает ту же самую ошибку. Подлинные основания, настоящие потребности подменяются перечнем компонентов, многие из которых сами по себе ничего не значат, если они не связаны некой объединяющей системой. На мой взгляд, компоненты well-being совершенно напрасно стоят в одном ряду. Самое серьезное нарушение иерархии заключается в том, что смысл жизни здесь – на тех же «правах», что и другие составляющие, тогда как он является намного более фундаментальным компонентом, нежели остальные. Пусть и не всякий, но какой-то определенный смысл и есть тот самый корень, из которого могут «вырасти» и вовлеченность, и позитивные отношения с людьми, и позитивные эмоции, и достижения, и  многое другое. Идеология экзистенциальной философии и экзистенциальной психологии (Ж.-П.Сартр, С.Кьеркегор, В.Франкл, Р.Мэй и мн. др.) во многом строится вокруг этой мысли. Здесь очень важен вопрос о том, каким должен быть смысл, чтобы иметь власть и создавать, и объединять созданное, - каким должен быть смысл не разъединяющий, но целящий, ис-целяющий (терминология А.Алексейчика [6]). Ответ на этот вопрос составляет сложную задачу, и любая однозначность была бы здесь, конечно, ошибочной. Однако обратная задача – увидеть, диагностировать болезнь смысловой сферы – более легко осуществима. Болезнь эта, если она есть, как правило, ставит под сомнение все остальные компоненты или искажает их так, что они, даже при видимом наличии, могут оказаться пустыми внутри и рассогласованными между собой.

Во-вторых, само дробление, если дело касается вопросов понимания экзистенциальных оснований, на мой взгляд, противоестественно. В этой связи очень важны три аспекта. 1. Части, на которые разбивается нечто непонятное, каждая в отдельности редко оказываются более понятными. 2. Нет никакой гарантии, что в процессе разбиения (которое, как правило, - очень искусственная процедура) не будет чего-то упущено, или, наоборот, не добавится лишнее (интересно, что лишними могут оказаться все составляющие, какие бы мы не выбрали). 3. Разделяя, мы теряем целое, которое всегда больше суммы частей. Например, у человека могут присутствовать все компоненты некоторой важной черты, но ее самой может не оказаться, поскольку она является целостным феноменом с некоторым объединяющим началом в жизни этого человека, а не совокупностью (во всяком случае, не только совокупностью). Но эта черта может присутствовать у другого человека, несмотря на отсутствие каких-то ее компонентов, с теоретической точки зрения, казалось бы, неотъемлемых.

Но всё-таки наибольшее сожаление вызывает отказ от самого понятия о счастье. М. Селигман пишет: «Я терпеть не могу слово «счастье», которым столь часто злоупотребляют, что оно стало почти бессмысленным. Это – непригодный термин для науки. Кроме того, современное ухо немедленно слышит в слове «счастливый» оживленное настроение, веселье, хорошее настроение» [4].

С этим нельзя не согласиться – американское «I’mhappy» давно обесценено и звучит фальшиво.

Однако слову «счастье», употребляемому в русском языке, пока (к счастью!) нельзя поставить такой диагноз. Счастье для русского человека по-прежнему остается особенным переживанием – это не что-то обыденное. Говорить о своем счастье, в основном, не принято – оно чаще подразумевается, чем открыто выражается. И, тем более, слово «счастье» не используется для обозначения настроения.

М.Селигман и С.Любомирски, сравнивая понятие о счастье в русской и американской культуре, склоняются к тому, что русское счастье более достойно того, чтобы называться счастьем.

«Общепринятая американская идея счастья, по моим наблюдениям, пришла из Голливуда, - говорит М.Селигман. - Это бодрый человек, оптимистический, легко воспринимающий свою жизнь. Такой взгляд на счастье, с моей точки зрения, плохо служит американцам, в частности и потому, что лишает их той мудрости, которую они могли бы почерпнуть из русской литературы и из русской традиции осмысления счастья» [7].

«Я думаю, - продолжает он, - что существует три, очень разных дороги к достижению счастливого состояния души. Первый путь - американский, и сейчас он, по-моему, завоевал мир. Он заключается в том, что вы в течении жизни должны создавать в себе максимум положительных эмоций - удовольствий, наслаждений и тех маленьких жизненных радостей, которые вы сами себе можете устроить. Другой путь - достигать счастливого состояния души не ублажением себя, но путем некоторых свершений, которые будут вас радовать. Есть еще третий путь - по-моему - самый русский. Он заключается в том, чтобы постараться прожить жизнь, имеющую некий высший смысл» [7].

С.Любомирски подтверждает его мысли: «Русские совершенно по-другому определяют счастье. Спросишь у американца: «Что такое счастье?», они все говорят: «fun - удовольствие, секс, деньги, крепкая семья». Словом, они называют вещи, которые легко получить. Когда спрашиваешь русских, они говорят: «Духовное возрождение или взаимопонимание, или мир во всем мире». То есть, вещи часто недоступные» [7].

Можно предположить, что, отказавшись от понятия счастья (happiness) и придя к благополучию (well-being), М.Селигман на самом деле (возможно, и неосознанно) осуществил попытку перейти от американского понимания счастья к русскому, более сложному, пониманию. Однако попытка эта всё же не вполне удалась. Поступая точно так же, как до этого сhappiness, – разбив понятие well-being на «осуществимые условия» и поставив само это понятие в центр, автор, как уже говорилось выше, повторил свои прежние ошибки.

Мне кажется, что важность исследования феномена счастья не вызывает никаких сомнений. Переживание счастья глубоко значимо для человека, хотя оно и не является «базовой потребностью». Иногда самым дорогим подарком оказывается тот, который не приходит в голову даже захотеть, а тем более просить, ждать или искать. Неожиданным образом переживание счастья может раскрыть человека столь же глубоко, сколь и переживание одиночества, отчаяния, смерти.

Итак, по мнению С.Любомирски, «русское» счастье связано только с теми «вещами», которые являются малодоступными или недоступными вовсе. Может быть, поэтому жителей России сделать счастливым очень трудно. Нам важно понять сейчас, не высокие ли это мерки по отношению к переживанию счастья, должна ли быть у счастья такая цена.

Наиболее удачным синонимом слова «счастье» мне показалось слово, которое предложил А.Е.Алексейчик, -благодать.

Сравним особенности построения двух русских слов – «благодать» и «благополучие». Благо-дать – дается, благо-получие – получается. Различие кажется очень тонким, потому что оно отражает вопросы, о которых мы не всегда задумываемся. Но оно достаточно очевидно.

Что важнее для нас – факт получения или факт того, что нам отдали, и отдал кто-то конкретный, отдал просто так? Это действительно не одно и то же. Важность получения более связана с ценностью желаемого предмета, важность отдавания – с ценностью любви.

Благополучие ближе к миру объективного, его можно организовать, обустроить с помощью труда. Благодать (она же – счастье) не бывает организована, не может быть создана какими-то объективными усилиями. Любовь нельзя заслужить, поэтому мы не создаем счастье сами. Мы можем лишь создать условия для возможности его переживать, но само переживание счастья нам дается, дарится. А любой подарок (особенно ценный) нужно еще и уметь принять, впустить. Нужно открыть дверь дающему.

И вот здесь возникает очень серьезный вопрос. Чтобы согласиться принять подарок, у многих из нас должны быть веские основания, права. Счастью нужно оправдание.

Право на то, чтобы открыться счастью, можно сравнить с правом войти в рай. В детстве это право существует само собой, как бы авансом. Но со временем от человека всё больше требуется. Всё более внятным становится зов заботы, о котором писал Хайдеггер, раскрывая феноменологию совести. ««Оно» зовет против ожидания и тем более против воли» [8].

Не на каждый зов мы отвечаем, и в конечном итоге у нас почти не остается прав на то, чтобы открыться счастью. Поэтому так много счастливых детей и так мало по-настоящему счастливых взрослых. Чтобы заслужить это право, нужно потрудиться над своей душой. Каждый ли может честно сказать о себе, что действительно его заслужил?

Но проблема видится не только в этом. Душевный и духовный труд – это в первую очередь труд любви. Об этом, в частности, писали в своих работах такие авторы, как Антоний Сурожский, Василеос Термос [9, 10]. Любящий человек не может не вовлекаться в страдания людей, которые ему дороги. Можно ли быть счастливым вполне, когда дорогой тебе человек страдает? Приближение к истинно духовной жизни всё более укрепляет умение любить, и не только всё более важными становятся любимые люди, но и всё большее количество людей охватывает любовь, доходя до предела – всё человечество. Тогда как быть со страданиями, которые в такой динамике должны приближаться к максимуму и, кажется, совершенно лишать даже минимальной возможности счастья?

Антоний Сурожский говорил, что существование ада в том виде, в каком его представляют многие богословы, вызывает определенные сомнения, ведь если вечные муки существуют, то и рая быть не может: любящий человек никогда не может быть счастлив в раю, если его любимый оказался в аду. «Сущность Царства Божия - любовь; сущность царства тьмы - нелюбовь, ненависть, мертвенность по отношению к любви. И вот, представьте себе Царство Божие, в которое вошли беленькие, а снаружи остались черненькие - скажем, овцы и козлища. Каково будет овцам-то в Царстве Божием?» [9].

Он продолжает: «тебя пустили в Царство Божие, а твоего мужа, твою мать или сестру определили в царство тьмы – каково тебе будет в этом Царстве Божием?.. Выйти из положения, как Фома Аквинат выходит (говоря, что тогда мы поймем, что Бог справедлив, и все, что Он делает, - правильно), невозможно, недостаточно, потому что я, может быть, и скажу, что Бог во всем прав, а душа-то моя будет разрываться. А если она не будет разрываться, значит во мне любви-то не так уж много, раз я могу забыть самых родных, самых близких, тех, которые для меня были кровью и плотью моей жизни, просто потому, что сам в рай попал» [9].

Однако правда и то, что бесконечные страдания многих приводят к отчаянию, лишают сил и возможности помогать другим – значит, ставят под сомнение и саму возможность любить. Любовь должна дарить, а уставший отчаявшийся человек обычно мало на что способен.

И всё-таки можно ли, будучи честным перед собой, уйти от страданий? Евангелие дает очень внятный ответ: нельзя. Сын Божий, пример предельной честности, подвергался на кресте величайшим страданиям, когда нес на себе грехи всего мира. Но Христос – это также и пример предельной любви, которую не смогли ослабить даже самые великие страдания.

По силам ли такое обычному человеку? В той или иной степени к этому подвигу приближались многие религиозные и нерелигиозные люди. Однако большинство из нас не всегда делает шаг навстречу зову заботы, потому что боится встречи с болью. Мы боимся, что эта боль окажется непомерна.

Этот страх не только понятен, но и бывает совершенно оправдан: действительно не всё мы можем вынести. Хотя оправдываться в данном случае не перед кем – мы стоим перед неумолимым фактом того, что «живым из жизни не уйти». Уйти можно или в настоящую смерть, или в свои иллюзии (которые в некотором смысле – тоже смерть). Если мы не видим страданий, это не значит, что их нет. Отворачиваясь от боли, мы умножаем ложь и фальшь. А фальшивая жизнь умножает наши страхи.

Тем не менее, ложь тоже бывает во спасение. Бегство, конечно, не спасает, но помогает выиграть время. Понуждать другого к мужеству можно только тогда, когда мы уверены, что у него достанет сил встретиться с правдой. Когда правда страданий не будет лишать сил и не иссушит любви, даже в том случае, если страдания велики.

Что же дает эти силы? Откуда их брать? Ответить на этот вопрос, в сущности, нетрудно – источник сил в вере. Многим из нас намного труднее собственно верить.

О какой вере идет речь? Здесь нужно проявить осторожность и заметить, что вера, дающая силы и делающая возможным переживание счастья, вероятно, не обязательно должна быть явно религиозной и, в частности, христианской. Обязательным кажется другое. Эта вера должна быть направлена на общечеловеческие ценности.

Там, где человеку не хватит оснований человеческой жизни, – его поддержат более глубокие основания, более фундаментальные силы, если он в них верит. Вера, о которой мы говорим, помогает человеку переносить свои страдания и искренне вовлекаться в страдания своих ближних, помогать другим, при этом не погружаясь в отчаяние, – а, напротив, говорить о себе как о счастливом человеке.

Может быть, поэтому Сын Божий смог вынести то, чего не смог бы ни один человек, - в Нем действовали не только «человеческие, слишком человеческие» силы, но и силы Божественные – и главным образом Божественные.

Но счастлив ли Бог? Я задала себе этот вопрос и поняла, как абсурдно он звучит. Несчастен ли Бог? Это столь же абсурдный вопрос. Бог любит каждого человека. Бог страдал за каждого и страдает. В пребывании с Богом человек может почувствовать счастье. Но над вопросом, счастлив ли Сам Бог, никто не задумывается. Сам этот вопрос не кажется естественным.

Почему же так естественно задавать его применительно к человеку? Почему переживание счастья так важно для нас, каким образом оно связано с нашими глубинными основаниями?

С-частье – тоже очень говорящее слово. Его можно буквально перевести как причастность, единение с чем-то бОльшим, связанность. Поэтому Бога и нельзя назвать счастливым или несчастливым – Он не часть, но целостность, которая объединяет в себе все части, – целостность, к которой стремится причаститься человек. Сам же человек – часть, отколовшаяся еще со времен Адама и Евы. Человек бытийно одинок, оторван, он обычно не чувствует целостности и внутренней гармонии мира, от которого отколот; человек забывает, что сам является частью этой целостности.

Когда же всё-таки мы вспоминаем об этом, когда осознаем свою причастность к миру, который видится нам единым и слаженным, - тогда мы и открываемся счастью.

(Здесь стоит провести строгую границу между автономией и оторванностью, между единением и нивелированием индивидуальности, растворением ее. «Настоящее» единение достигается только с сохранением человека во всей его неповторимости. В этом смысле как раз наоборот, обособленность, которой так часто пытается добиться человек, отделяет его от себя самого, делает несчастным.)

Счастье приходит в восприятии единения времен, пространств, существ, творений (с их Создателем или друг с другом). Там, где границы проницаемы, живое подает сигналы живому, – и происходит узнавание, вспышка забытого, воссоединение разъединенного, восстановление утраченной связи.

В этом измерении счастье можно рассматривать 1) и как кратковременную эмоцию (в качестве примера вспомним вспышку-воспоминание у Марселя Пруста, когда он через много лет встретил вкус пирожного «из детства» [12]); 2) и как длительное переживание, даже при наличии многих негативных эмоций, когда человек всем своим бытием как бы прокладывает дорогу между разъединенными мирами, соединяет собой, ис-целяет своим бытием.

Мир связанный – это мир проясненный, мир без иллюзий, мир во всей его полноте. Переживание подлинного счастья неотделимо от знания, чувствования, видения некой основополагающей истины, хотя, может быть, это знание и не выражено в словах даже для самого человека.

Счастье – это знание того, что бытие не одномерно и мы существуем не только в сегодняшнем, но и в прошлом, и в будущем; не только в ограниченном, но и в вечном; не только в видимом, но и в невидимом; не только в себе, но и в Другом; не только в грехе, но и в святости. Это восприятие мира и себя не в искривленном зеркале, как обычно, – а такими, какими он и мы являемся на самом деле. Это чувствование подлинного замысла, который намного интереснее, глубже, сложнее и гармоничнее, чем нам обычно кажется.

Без любви (не как эмоции, но как постоянного труда) счастье невозможно, возможны только его суррогаты вроде наркотического опьянения. Счастье невозможно и без веры. Любовь означает уязвимость, восприимчивость к боли – вера создает защиту. Вера помогает не только не падать, но и подниматься выше. Конечно, вера – это дар, и всем он дается в разной степени. Тем многим из нас, у кого веры недостаточно, остается только трудиться, посвящать себя делам, к которым мы призваны, потому что, в отличие от разного уровня веры, у всех нас есть призвание, зов заботы направлен к каждому. Опыт многих людей говорит о том, что честный труд способен со временем восполнить дефицит веры.

Закончить нам хотелось бы словами писателя Григория Померанца.

«Наше спасение - в глубине, где вовсе не каждый миг высший. На этой глубине человек, отбросив иллюзии, остается один на один с проклятыми вопросами, со страданием и смертью. Но я не променяю зарю, которую надо ждать, на электричество, вспыхивающее от нажатия кнопки. Я верю в зарю, и я не раз видел ее. Счастье - это не суррогат жизни. Это сама жизнь, открытая глубине, со всеми ее бедами, но и с той силой, которую дает глубина. Бог, скрытый в глубине, не страхует нас от несчастий, но он дает силу переносить несчастия и, потеряв все, начинать жизнь заново. Продолжая путь, мы опять должны войти в темное ущелье, но знаем, что выйдем снова на свет и обрадуемся свету и эту радость будем нести сквозь тьму до следующего взрыва света» [13].

Литература

  1. Бонивелл И. Ключи к благополучию: Что может позитивная психология.  М.: Время, 2009. – С. 12.
  2. Селигман М. Новая позитивная психология. М.: София, 2006. – 368 с.
  3. Франкл В. Человек в поисках смысла.
  4. Seligman M.E.P. Flourish: A New Theory of Positive Psychology.Режим доступа: [http://www.authentichappiness.sas.upenn.edu]
  5. Seligman M.E.PWhat is Well-Being?Режим доступа: [http://www.authentichappiness.sas.upenn.edu]
  6. Психотерапия жизнью: Интенсивная терапевтическая жизнь Александра Алексейчика / Составитель Римантас Кочюнас. – Вильнюс: Институт гуманистической и экзистенциальной психологии, 2008. – 416 с.
  7. Счастье как предмет научного исследования // Радио Свобода. Режим доступа: http://archive.svoboda.org/programs/OTB/2005/OBT.012905.asp]
  8. Хайдеггер М. Бытие и время. Режим доступа: [http://www.heidegger.ru]
  9. Сурожский А. Школа молитвы. Клин: Христианская жизнь, 2009. – 493 с.
  10. Термос В. «Духовность» в ересях и сектах с точки зрения психиатрии, психодинамики и пастырского богословия // Консультативная психология и психотерапия. – 2009. - №3. - С. 119-132.
  11. Сурожский А. Человек перед Богом. 
  12. Пруст М. В поисках утраченного времени. 
  13. Померанц Г. Подлинное и призрачное счастье. Режим доступа: [http://www.pomeranz.ru/p/pub_happin.htm]
 
knopka up